Зря часть моих друзей брезгует советскими фильмами.

Зря часть моих друзей брезгует советскими фильмами. Лучшие из них снимали те, кто отлично владел эзоповым языком. Я тут “Семнадцать мгновений весны” пересматриваю, который почему-то зачисляют в категорию “военных”. Нифига он не военный. Очень умный и очень точный. Почти на каждом эпизоде подпрыгиваю. Вот, к примеру, диалог в купе поезда Штирлица и поддавшего генерала вермахта. Время действия – весна 1945 года, незадолго до капитуляции Германии.

– …Вам, дипломатам, нужны запоминающиеся лица. – А военным? – Военным надо иметь сильные ноги. Чтобы вовремя сбежать. – Вы не боитесь так говорить с незнакомым человеком? – Так вы не знаете моего имени… – Это очень легко установить, поскольку у вас очень запоминающееся лицо. – Да? Черт, мне всегда оно казалось стандартным. Все равно, пока вы напишете на меня донос, пока они найдут второго свидетеля, пройдет время, и все будет кончено. На скамью подсудимых нас будут сажать те, а не эти. И в первую голову вас, дипломатов. – Вы жгли, вы уничтожали, вы убивали, а судить – нас? – Мы выполняли приказ. Жгли СС. Мы – воевали. – А что, изобрели новый способ: воевать без жертв? – Война так или иначе необходима. Не такая глупая, конечно. Это война дилетанта. Он решил, что воевать можно по наитию. Он один знает, что нам всем надо. Он один любит великую Германию, а мы все только и думаем, как бы ее предать большевикам и американцам… Государство – это люди. Им претит статика. Им нужно движение – это аксиома. Движение – это война. Но если вы, проклятые дипломаты, снова напутаете, тогда вас уничтожат – всех до единого. – Мы выполняли приказ. Мы такие же солдаты, как вы… Солдаты фюрера. – Бросьте вы притворяться. “Солдаты фюрера”, – передразнил он Штирлица. – Младший чин, выкравший генеральские сапоги… – Мне страшно говорить с вами, генерал… – Не лгите. Сейчас вся Германия говорит, как я… Или думает, во всяком случае. – А мальчики из “Гитлерюгенда”? Когда они идут на русские танки – они думают так же? – Фанатизм никогда не даст окончательной победы. Фанатики могут победить на первых порах. Они никогда не удержат победы, потому что они устанут от самих себя. – Так отчего же вы не поднимите свою дивизию?.. – Корпус… – Тем более. Почему же тогда вы не сдадитесь в плен вместе со своим корпусом? – А семья? А фанатики в штабе? А трусы, которым легче драться, веря в мифическую победу, чем сесть в лагерь союзников?! – Вы можете приказать. – Приказывают умирать. Нет еще таких приказов – жить, сдаваясь врагу. Не научились писать. – А если вы получите такой приказ? – От кого? От этого неврастеника? Он тянет нас всех за собой в могилу. – А если приказ придет от министра обороны? – У него вместо головы задница. Он секретарь, а не военный. – Вы не верите в перспективу? – Я верю в перспективу. В перспективу скорой гибели. Всех нас, скопом… Это не страшно, поверьте, когда все вместе. И гибель наша окажется такой сокрушительной, что память о ней будет ранить сердца многих поколений несчастных немцев…