Нашла как-то в мемуарах Эммы Герштейн дивную

Нашла как-то в мемуарах Эммы Герштейн дивную, хотя и тоже грустную, когда смех смешан со слезами, рифму к рассказу Познера про Маршака и конный выезд. Это уже Мандельштам, в очередной период безбытности и безденежья.

– Мы откроем лавочку, – увлеченно мечтал Осип Эмильевич. – Наденька будет сидеть за кассой… Продавать товар будет Аня.
– А вы что будете делать, Осип Эмильевич?
– А там всегда есть мужчина. Разве вы не замечали? В задней комнате. Иногда он стоит в дверях, иногда подходит к кассирше, говорит ей что-то… Вот я буду этим мужчиной.

Аня, увы, не Ахматова, как я поначалу восхищенно подумала.
Ну и в таких случаях всегда появляется кто-нибудь с гадостью про одного из упомянутых. Тут тоже не утерпели, мол, Познер воровал у Маршака тексты, за что тот его и выгнал, а вы этого не уточнили.
Во-первых, этак можно бесконечно уточнять, поскольку за каждым известным человеком числится хоть какой-нибудь, да грех. А уж если речь идет о литераторской среде, где все друг про друга пишут не приходя в сознание, причем большей частью искренне врут! Во-вторых, просто не вижу смысла в таких уточнениях.

А в-третьих, об этом честно рассказывал сам Познер. Только вот Маршак был не такой дурак, чтобы выгнать пацана, который тем более сам признался.

…Одновременно я корпел над своими переводами, иногда отдавая их на суд мастера. И вот однажды, прочитав несколько моих последних опусов, он сказал:
— Вот это можно печатать. Если хотите, могу кое-куда позвонить.
Я был вне себя от радости, но гордость взяла верх:
— Спасибо, Самуил Яковлевич, я сам. Главное то, что переводы вам понравились.
Гордость гордостью, но я был хитер и подл. Я перепечатал на машинке отмеченные Маршаком переводы (два из Донна, два из Блейка), а потом добавил к ним четыре маршаковских — разумеется, не из Роберта Бернса, бывшего у всех на слуху, а из Киплинга, Шелли, Китса и Браунинга. Вооружившись всем этим, я отправился в «Новый мир» к заведующей отделом поэзии. Меня там не знал решительно никто, я явился с улицы в самый престижный журнал страны с намерением опубликовать в нем свои труды. Заведующая отделом поэзии, женщина в литературных кругах известная главным образом потому, что муж ее был весьма «встроенным» литературным критиком, посмотрела на меня как солдат на вошь и сказала, что мои переводы не представляют интереса для журнала (и это не читая их). Я стал просить ее все-таки найти время, хоть одним глазком посмотреть на мою работу, и она, скорчив усталую и кислую гримасу, сказала, чтобы я оставил свою «писанину» и позвонил через неделю. Через неделю я вернулся в редакцию и спросил о ее впечатлениях.
— Серятина, — ответила она.
— Жаль, — вздохнул я. — Неужели ни один перевод из восьми вам не понравился?
— Нет, все это малоинтересно. И вообще, извините за прямоту, но вряд ли вам следует заниматься переводами.
— Ну что вы, — сказал я, — напротив, я вам очень признателен, даже не могу передать, как.
Она посмотрела на меня с удивлением:
— Я что-то не понимаю вас…
— Видите ли, — торжествуя, пояснил я, — вот эти четыре перевода, — я показал ей четыре листа бумаги, — принадлежат мне, а вот эти четыре, — я вытащил другие четыре страницы, — принадлежат Маршаку. И то, что вы не смогли различить мои переводы и переводы великого мастера, — это, знаете ли, огромный для меня комплимент.

Ну и в-четвертых, как хорошо, что Познер сначала украл, а потом записал, а то не было бы у нас этой истории.