Что-то ничего не пишется. Ну…

Что-то ничего не пишется. Ну пусть из старого будет. С праздником, что ли.

Муж-благодетель записал полсотни классических хитов на такую музыкальную машинку с наушниками, не помню, как называется, ну и пёс с ней. Слушать классику на полную мощь, топча снежную жижу Каменноостровского, великий кайф, хоть и есть опасность попасть под машину, захлебнувшись сознанием в каком-нибудь каприччиозо. Пошел мелкий испуганный дождик, дома и прохожих стало совсем не видно, хваленая лукавой рекламой тушь тут же, из солидарности с осадками, потекла, и вид у меня, наверное, был диковатый, к тому же иногда, не утерпев, я принималась подпевать. Добравшись до угла Ординарной, примкнула к трио Джильды, Маддалены и Спарафучеле. На словах “Мио падре, пердоне!” неизвестная женщина в белом пуховом берете со стразами отскочила в сторону, а ведь я пела гораздо тише, чем Джильда.

Дело шло к развязке, мстительный папаша рыдал над умирающей Джильдой, а от помойки торопливо шлепал по грязи обшарпанной наружности мужик, бережно прижимая к груди маленький сундучок. Мы чуть не столкнулись и подозрительно уставились друг на друга. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не сундучок. Это была грязная тесная клетка, а в ней сидела измученная, мокрая и дрожащая белая крыска. Я сдвинула наушники и немедленно сказала: “Слушайте, вы что! Ваша крыска так простудится. Ее надо посадить за пазуху”.
“Да вон мой подъезд, – миролюбиво отозвался мужик и махнул здоровенной лапой с расплющенными пальцами на ближайший угловой дом. – Вот ведь сс-суки, а, девушка? Нашел на помойке сейчас. Выкинули. Ведь живая душа. Сс-суки!”
До угла мы на пару увлеченно поносили бывших крысовладельцев скверными словами. “А я ей кашки сейчас, рисовой, – озабоченно просипел он на прощанье. – Кашки рисовой. Вот и у меня теперь будет живая душа”. Он помахал и исчез в подворотне.
Фине дель опера, синьоре.