Набрела на чудесные воспоминания внука Чуковского, почему-то не попадались раньше.
Набрела на чудесные воспоминания внука Чуковского, почему-то не попадались раньше. Как жаль, что такой Дед был не у всех. Может, мы бы жили совсем по-другому.
…Я думаю, что никому не нравится, если под окном то и дело трещат винтовочные выстрелы. Упражнялся с винтовочкой я, а выстрелы вынужден был слушать мой Дед. Всякий другой на его месте отнял бы у внука опасный инструмент, и всё. Но эту винтовку раздобыл я себе сам, и Дед не считал возможным отобрать ее. Однако стены дачи были уже порядочно истыканы пулями, кое-где в стеклах попадались аккуратненькие дырочки, окруженные паутинкой трещин, и дом был, можно сказать, на военном положении. Терпеть дальше было уже невмоготу. И как-то ночью Дед мою винтовку украл. И спрятал. Спрятать что-нибудь от мальчишки очень трудно, потому что мальчишка знает в доме все потайные местечки. И уже через несколько часов я извлек мое оружие из-за книжных полок, стоявших на стеклянной террасе. Возле дома стрельбу пришлось прекратить. Полигон перенесся глубь участка. Я сделал в стрельбе большие успехи, и певчие птицы перестали по утрам услаждать слух своими трелями. Это было беспощадное уничтожение всего, что бегало, прыгало и летало на расстоянии винтовочного выстрела от меня. И когда очередная моя жертва брякалась оземь, я делал на прикладе ружья аккуратненькую зарубочку. Еще дважды исчезала по ночам винтовка. И оба раза она незамедлительно возвращалась к своему владельцу. Дед, однако, про стрельбу ничего не говорил. Я — тоже. А уже начала поспевать земляника, и надо было обрывать усы и рыхлить землю. Тут и заметили мы, что многие кустики стали чахнуть, потому что в пазухах листьев, как будто кто-то плюнул, пузырится белый сок. Там, в середине, сидела бледно-зеленая тварь величиной меньше половины спичечной головки. Она нещадно тянула из растения соки, окружая себя этаким вспененным плевком. Дед назвал паразитов слюнявчиками и велел уничтожить их всех. Руками. Занятие медленное, бесперспективное, невероятно скучное. И вот, когда я, проклиная свою несчастную судьбу, вытаскивал из плевка уже сто сорок седьмого слюнявчика, чтобы предать его немедленной смерти, подошел Дед и протянул мне хорошее увеличительное стекло. — Посмотри, какие у него глаза, — сказал он. Сквозь стекло на меня смотрели две черненькие бусинки. Там был и рот, и усы, и ножки. И вообще из отвратительно зеленоватого кусочка слюнявчик превратился в животное, у которого есть свои желания, свои враги, своя защита, да мало ли что еще! Давить его па ногте и противно и страшно. Я завернул слюнявчика в бумажку. — Это всегда так, — сказал Дед. — Как только присмотришься поближе, так и думаешь: как же я теперь его убивать буду? Поэтому так просто убивать издалека. Он не сказал ни слова про винтовку. Но почему-то стало очень трудно стрелять по птицам.
www.chukfamily.ru/kornei/bibliografiya/vospominaniya/pro-deda
…Я думаю, что никому не нравится, если под окном то и дело трещат винтовочные выстрелы. Упражнялся с винтовочкой я, а выстрелы вынужден был слушать мой Дед. Всякий другой на его месте отнял бы у внука опасный инструмент, и всё. Но эту винтовку раздобыл я себе сам, и Дед не считал возможным отобрать ее. Однако стены дачи были уже порядочно истыканы пулями, кое-где в стеклах попадались аккуратненькие дырочки, окруженные паутинкой трещин, и дом был, можно сказать, на военном положении. Терпеть дальше было уже невмоготу. И как-то ночью Дед мою винтовку украл. И спрятал. Спрятать что-нибудь от мальчишки очень трудно, потому что мальчишка знает в доме все потайные местечки. И уже через несколько часов я извлек мое оружие из-за книжных полок, стоявших на стеклянной террасе. Возле дома стрельбу пришлось прекратить. Полигон перенесся глубь участка. Я сделал в стрельбе большие успехи, и певчие птицы перестали по утрам услаждать слух своими трелями. Это было беспощадное уничтожение всего, что бегало, прыгало и летало на расстоянии винтовочного выстрела от меня. И когда очередная моя жертва брякалась оземь, я делал на прикладе ружья аккуратненькую зарубочку. Еще дважды исчезала по ночам винтовка. И оба раза она незамедлительно возвращалась к своему владельцу. Дед, однако, про стрельбу ничего не говорил. Я — тоже. А уже начала поспевать земляника, и надо было обрывать усы и рыхлить землю. Тут и заметили мы, что многие кустики стали чахнуть, потому что в пазухах листьев, как будто кто-то плюнул, пузырится белый сок. Там, в середине, сидела бледно-зеленая тварь величиной меньше половины спичечной головки. Она нещадно тянула из растения соки, окружая себя этаким вспененным плевком. Дед назвал паразитов слюнявчиками и велел уничтожить их всех. Руками. Занятие медленное, бесперспективное, невероятно скучное. И вот, когда я, проклиная свою несчастную судьбу, вытаскивал из плевка уже сто сорок седьмого слюнявчика, чтобы предать его немедленной смерти, подошел Дед и протянул мне хорошее увеличительное стекло. — Посмотри, какие у него глаза, — сказал он. Сквозь стекло на меня смотрели две черненькие бусинки. Там был и рот, и усы, и ножки. И вообще из отвратительно зеленоватого кусочка слюнявчик превратился в животное, у которого есть свои желания, свои враги, своя защита, да мало ли что еще! Давить его па ногте и противно и страшно. Я завернул слюнявчика в бумажку. — Это всегда так, — сказал Дед. — Как только присмотришься поближе, так и думаешь: как же я теперь его убивать буду? Поэтому так просто убивать издалека. Он не сказал ни слова про винтовку. Но почему-то стало очень трудно стрелять по птицам.
www.chukfamily.ru/kornei/bibliografiya/vospominaniya/pro-deda
