И вот опять.

И вот опять. Каким образом я вынырнула посреди шпионских новелл Моэма? Ничего ж не предвещало. А! Это Джеймс Бонд сбил с пути, ведь и он у нас тоже бывал. Вредить пытался молодой советской республике. Вместе с Моэмом. Какой был у меня когда-то шок, когда обнаружила, что сэр Соммерсет в самый разгар российской катастрофы трудился у нас в качестве агента спецслужб Великобритании. Вот и полезла в “Эшенден, или Британский агент” пошарить на предмет присутствия там прототипа Бонда. Быстро спохватилась, что большого смысла нет, потому что рассчитывать на Моэма как источник информации это все равно что брать на веру байки Довлатова. Но бросить уже невозможно, ведь это Моэм – с его холодноватой невозмутимой интонацией, спокойной, слегка язвительной усмешкой и полыхающими внезапно страстями. Вначале, правда, испугалась, решив, что он попал в разряд любимых когда-то авторов, которых не стоит перечитывать во избежание разочарования. Вовремя сообразила, что дело в переводах. Пару первых новелл вообще читать невозможно, почти усохший во мне редактор, кряхтя, восстал и устремился злобной мыслью. Но как только появилась подпись: “Пер. А. Я. Ливерганта”, все сразу наладилось.

Не знаю, как другие завербованные писатели, но Моэм свою секретную миссию в России позорно провалил. Зато теперь я сижу и упиваюсь сделанными на этом материале рассказами.

В новелле про английского посла (уже полезла было в вики полюбоваться фотографией Бьюкенена, но опять вспомнила Довлатова) полагала, что главное – это антагонизмы между ним и американским послом. И радовалась тонкой ядовитости автора, который описывает детскую обиду разухабистого американца от того, что чопорный британец не хочет говорить с ним “по-свойски” – желаю чтобы все! – за бутылкой доброго виски, а это вот все – галстук туда, салфетку сюда. Автор, впрочем, пошел к англичанину навести мосты, чтобы не страдала дипломатия. Посол сухо выслушал. Задумался. И неуверенно спросил:

– Раз вы все знаете, может быть, научите меня “говорить по-свойски”?

– Этому невозможно научиться. Это дар божий.

Дальше идут диалоги, от которых начинаешь судорожно шарить в поисках клочка бумаги и ручки. (Нет, copy-paste не подходит, он хоронит think-write.)

– Перед обедом я всегда выпиваю бокал шерри, – сказал посол. – Однако, если вы приобрели варварскую привычку пить коктейль, могу предложить вам напиток, который, кажется, называется “сухим мартини”.

– Я иду в ногу со временем. Пить шерри, когда есть сухой мартини, – это все равно что путешествовать в дилижансе, когда есть Восточный экспресс.

И так они дальше любезно беседовали, я уже думала, что на этой блестящей, холодноватой ноте все и закончится, но тогда это не был бы Моэм. Собственно, непонятно в какой момент текст полыхнул ясным огнем и синим пламенем. Кстати, что там у сэра Соммерсета было с простецкими девахами из низов? Он то и дело норовит испоганить жизнь своих героев, хороших английских мальчиков, болезненной страстью к вульгарным девкам в безвкусных шляпах. То есть “Бремени страстей человеческих” ему для этого показалось мало.

И как всегда, Моэму достаточно одного штриха, чтобы нарисовать полный портрет. “Аликс терпеть не могла, когда при ней читают, и считала чтение позерством”.

Напоследок в подарок нам наблюдение, затопившее меня благодарной нежностью: “В его сердце всегда имелся теплый уголок для дурачков”.