Про отрубленные руки певца Виктора Хары тогда в Союзе не слышал, наверное, только глухой.

Про отрубленные руки певца Виктора Хары тогда в Союзе не слышал, наверное, только глухой. Да и то вряд ли. Годы спустя выяснилось, что эта страшная подробность не соответствовала действительности. Тем не менее изуродовано тело было страшно, и сорок четыре пули – тоже не выдумка. В СССР его трагическая гибель всегда упоминалась, когда речь заходила о режиме Пиночета. Союз постепенно развалился, чилийская история того периода была признана, как говорится, неоднозначной, а сейчас в некоторых припахивающих несвежей провизией изданиях так и вовсе то и дело появляются панегирики энергичному диктатору.Наверное, действительно неоднозначна, а дон Аугусто и впрямь был очень деятельный и совсем не дурак. Но стадион Сантьяго, превращенный в концлагерь, куда согнали несколько тысяч местных оппозиционеров, среди них так бесящие любую диктатуру интеллигенты, эти умники с их очочками, усмешечками и вечно невосторженным выражением лица, – журналисты, музыканты, ученые, литераторы (“книжечки пишешь? – на кол тебя”), остался в истории Чили символом того кровавого периода. Там погибли и подверглись пыткам сотни, а возможно и тысячи людей. Я не вижу смысла описывать их мучения в подробностях – концлагеря и тюрьмы при всех диктатурах примерно одинаковы, белорусское это Жодино или чилийский Сантьяго, чаще всего узники попадают там во власть садистов. Но поскольку убить всех удается редко, остаются свидетели.

Уже в 1977 вышла книга одного из уцелевших там журналистов, Роландо Карраско, под названием “Военнопленные” – так называли узников охранники. В числе прочих он описал офицера: молодого, белокурого, голубоглазого. Выделявшегося какой-то психопатической жестокостью даже среди того наслаждавшегося властью над избитыми, замученными, беспомощными людьми контингента. Сам он называл себя Принцем и безусловно чувствовал себя звездой. Когда он появлялся среди заключенных, все должны были вставать. Постоянно носил при себе хлыст и когда избивал им мужчин, старался ударить между ног. Особенно издевался над иностранцами, темнокожими, евреями. Он настолько упивался своей властью, что однажды, сняв темные очки и каску, театрально откинул их в сторону и заявил, что ему нет нужды скрывать лицо от “марксистских ублюдков”. В такие минуты никто не верит в возмездие, ни та ни другая сторона.

В свете никогда не выключавшихся там слепящих прожекторов все увидели редкие для чилийцев светлые волосы и глаза, круглое лицо и тонкие черты холеного мальчика из хорошей семьи.

Этот офицер с хлыстом и убил запытанного к тому времени, с переломанными руками Хару, после чего приказал охранникам выпустить в него несколько автоматных очередей.

После одной из садистских выходок он с наслаждением заверил узников, что они его никогда не забудут. И Карраско в своей книге яростно ему ответил: “Ещё бы! Тебя, Принц, хорошо видели несколько тысяч чилийцев, мы помним каждую из твоих черт. Мы узнаем тебя, даже если ты снимешь военную форму, отрастишь волосы, отпустишь усы и бороду. А если ты укроешься, мы разыщем тебя. Не будет тебе покоя, пока ты не подохнешь! Помни же это”.

Это было совершенно безнадежное обещание. Прошло на тот момент всего три-четыре года. Диктатура громоздилась устойчивей некуда, из страны в ужасе валили люди, эмиграция составила около миллиона человек.

Но вскоре такие, как Принц, или Эдвин Димтер Бьянки, “бешеный Димтер”, как его звали в военном училище, стали не очень-то нужны. Не такой это штучный товар. Его уволили из армии. Он выучился на бухгалтера-аудитора, нашел работу по специальности в Министерстве труда. Шло время. Семидесятые… восьмидесятые… девяностые… Редели волосы, он обзавелся гастритом, артритом… Дослужился до начальника отдела финансового контроля Управления частных пенсионных фондов. Давно забыл острое чувство наслаждения при виде испуганных, грязных, замученных лиц, высвеченных как вспышкой прожекторами. Забыл крики избиваемых. Трупы. Забыл щелчки револьвера, когда играл в русскую рулетку, уперев его в затылок Хары. Зато он помнил давнюю обиду. В 90-е, когда в Чили стала восстанавливаться демократия, заявил, что увольнение его – результат политических гонений. Потребовал от государства финансовую компенсацию. Разбираться особо не стали, и вскоре, как жертва гонений, Димтер получал прибавку, что заметно скрашивало жизнь.

Немного неприятно было, когда в 2003-м тот самый стадион переименовали в честь Виктора Хары. Но в конце концов, все это случилось так давно. И какое отношение он, Димтер, достойный член общества, имеет к тем эксцессам.

А еще через три года, сидя в своем прохладном офисе на 14-м этаже правительственного здания, он услышал у дверей звуки шагов и голоса множества людей: “Убийца!” Никто не пришел его защитить от вторжения прошлого. Куда-то испарились коллеги, охрана. Со всех сторон его окружили соотечественники с огромными фотографиями Виктора Хары, выкрикивавшие в лицо: “Убийца!” Вряд ли он знал, что среди них – дочь замученного им человека. Он метался по офису, а они неотступно следовали за ним и кричали: “Убийца! Убийца!” В какой-то момент он повалился навзничь на стол, стал отбрыкиваться ногами, потом вырвал у кого-то фотографию Хары и, пытаясь ею закрыться от вспышек фотокамер, кинулся к выходу.

Я смотрела это видео с ужасом – что, если они ошиблись, что, если этот человек не тот, кого они искали. Но 3 июля 2018 года суд Сантьяго вынес обвинительные приговоры в отношении восьмерых бывших офицеров чилийской армии за убийства на стадионе Сантьяго. Они получили по 18 лет. В том числе скромный чиновник Министерства Труда Эдвин Димтер.

Сейчас 8-й сектор, недалеко от которого, говорят, собирались родственники заключенных, во время матчей остается пустым. На него не продают билетов, места не занимаются. Поэтому всегда видны буквы на заднем ряду: Un pueblo sin memoria, es un pueblo sin future. Народ без памяти – народ без будущего.