Не успела даже заглянуть в фб какой-то яростной гражданки, проклявшей меня
“Я сидел в своей комнате и ждал очередного обстрела, который больше выматывал душу тем, что он долго тянется, — понимаете? — и думал: и какой же я был чудак, как я жил раньше! Я редко ходил в филармонию, редко ходил в Кировский театр. А ведь как много для этого нужно! Нужно, чтобы в театре было тепло, чтобы его осветили, чтобы собрали более сотни оркестрантов и чтобы они были сыты, чтобы собрали артистов балета, чтобы публика могла приехать туда, и тысяча еще «чтобы»!
И этого я не ценил, этого не замечал. Я не думал тогда, что вот кончится блокада и я буду есть пшенную кашу целыми кастрюльками (наверно, вы это слышали, наверно, вам это некоторые блокадники говорят). У меня этого как-то не было. А была такая вещь: появилась цель найти в жизни то большое, если говорить громкими словами, что-то духовное, такое, что раньше мало ценил, мало пользовался, не смог осуществить”.
Времена настали такие, что никто из нас не знает, как повернется жизнь дальше. Что, собственно, станется с нами через год, через два. Через месяц. Поэтому я не буду упускать возможности сходить, к примеру, в театр. Или на выставку. Или купить желанную книгу. (Кстати, вдруг сообразила, что такой возможности у меня уже практически нет, хотя и по другим причинам.)
Возвращаясь к Губчевскому. Павел Филиппович именно тот сотрудник Эрмитажа, что в апреле 1942 года для мальчишек-курсантов провел экскурсию по пустым рамам мертвого обезлюдевшего музея, оставшимся от вывезенных шедевров. Это было единственное, чем он мог отблагодарить их за помощь – вынесенную из залов отсыревшую за весну мебель. Он рассказывал только о картинах, кажется это была голландская живопись. Рассказывал, словно они были на месте. Описывал сюжет, оценивал игру красок, композицию.
Он сделал так, что для этих тощих мальчишек час, проведенный перед пустыми рамами в тихих залах, запомнился на всю жизнь.
