Вот вы тут сидите, а между тем случилось чудо.
Вот вы тут сидите, а между тем случилось чудо. Днем меня опять умучил Цукерберг. Припаял неделю отсидки. Нет, не это чудо. Это как раз суровая обыденность. И как всегда, я оказалась в исключительно хорошей компании – с Куприным, цитатой из которого был украшен старый пост. Александр Иваныч, как известно, буян, политкорректность видал в гробу и называл все своими словами. Поэтому рядовой Овечкин в его “Поединке”, перечисляя врaгa унутрeннего, простодушно говорит: “Так что, ваш брoдь, конокрaды, пoляки, стюдeнты и…” Вот эти самые, короче, которые на жжжж. Причем криминальное слово было у меня закамуфлировано, но проницательный Марик все равно понял, что имелось в виду.
Нас с Куприным за разжигание национальной розни незамедлительно поволокли в обжитую уже КПЗ, где до сих пор мотают срок голый папуас, англичанин Шекспир, еврей Кушнер и русский немец Николай II, последний, кстати, по той же статье. Дверь КПЗ распахнулась, все арестанты обрадованно загалдели, приветствуя новенького, в зюзю пьяный папуас заорал Куприну: “Ааа, профессор, твою мать, выпей с нами!” и что-то добавил на староанглийском, – а пока они шумели, я в личке похвасталась Диане новым достижением:
– Семь дней. Мир можно сотворить!
Диана с привычной деловитостью спросила:
– Ну что, опять объявить народу, чтобы тебя не теряли? Могу речь заготовить!
И я мгновенно вспомнила, как Куприна однажды забрали петербургские городовые. Они тогда с приятелями вывалились, уже в ночи, из ресторана “Палкин”. На углу с Владимирским познакомились с проститутками. Знакомство проходило так бурно, что всю компанию увели сатрапы в местный участок. Наконец утомленный разнообразием жизни пристав оформил протокол и выдал для подписи. Куприн прочитал полицейскую прозу и страшно возмутился: были подменены мотивы.
– Это ложь! – загремел он. – Мы вовсе не приставали! Мы отбивали барышень от полицейской облавы!
– Подписывайте, – бубнил пристав, которому хотелось чаю и подремать где-нибудь в уголке, а вовсе не препираться с русскими классиками.
И тут разгневанный произволом Куприн включился в революционную деятельность. Ударил спорным протоколом по полицейской физиономии.
Не привыкший к такому поведению арестованных пристав жалобно закричал:
– Вы ответите, господа, за оскорбление при исполнении служебных обязанностей. Я этого так не оставлю. Я передам дело в суд!
И действительно, передал.
Защищать Куприна взялся критик Пильский, как самый красноречивый и убедительный из всей компании. Долго готовился. Писал речь. Репетировал, наверное, перед зеркалом.
Наконец пришел день че. Взволнованный миссией Пильский поднялся. Откашлялся. Простер руку и начал так:
– Гидра царизма попирает…
Пока Диана, как критик Пильский, готовила защитную речь, я от нечего делать накалякала обжалование Цукербергу. Причем отнеслась к этому, по причине явной провальности затеи, абсолютно шаляй-валяй, так что даже не стала заморачиваться английским, а писала по-русски. Так, мол, и так, классики политкорректности не познаша, каждый образованный русский человек знаком с этой цитатой, темницы рухнут и свобода нас встретит радостно у входа. Заключила все парой посконных ругательств.
Через десять минут, автоматически лайкнув чей-то пост, обнаружила, что меня молча разбанили. Дверь КПЗ открыта. Ну я и вышла. А мужики сидят, выходить отказываются и говорят, что такой замечательной компании у них еще не было никогда. Страшно заинтригованы, кого я приведу в следующий раз. Чую, долго ждать не придется.
Гидра царизма попирает.
